Парень с бритой головой и в грубых ботинках каждый день ходил по одним и тем же улицам. Раньше всё казалось простым: свои, чужие, правила, которые не обсуждаются. Но теперь внутри что-то перевернулось. Он ловил себя на том, что разглядывал отражение в витринах — незнакомое лицо, в котором искал хоть что-то родное.
Вечерами он возвращался в квартиру, где всё напоминало о прошлом. Отец молча смотрел телевизор, мать тихо переставляла тарелки на кухне. Эти люди, которые когда-то читали ему сказки и завязывали шнурки, теперь казались чужими. Их молчание было громче любых слов. Он начал замечать морщины у отца на лбу, усталые руки матери. И в их взглядах — не осуждение, о котором он всегда думал, а тихую, непонятную ему боль.
Он больше не спешил на встречи в старые дворы. Вместо этого мог долго сидеть на лавочке в парке, наблюдая, как играют дети. Шум в голове понемногу стихал, уступая место непривычным вопросам. Кто он без злости, которая годами грела изнутри? Что останется, если снять куртку с нашивками? Ответов не было, только тишина, которая пугала своей непривычной свободой.