Из Константинополя, павшего под натиском османов, я принесла в Москву не только титул и реликвии, но и тяжелое бремя утраченной империи. Здесь, среди снегов и бревенчатых стен, мне открылась иная Русь — не тихая окраина мира, а земля, полная суровой силы и упрямой веры. Мой супруг, Иван Васильевич, собирал разрозненные княжества в единый кулак с терпением, достойным его предков. Я видела, как из тени ордынской дани медленно, словно из-под зимнего наста, поднималось новое царство. В палатах, что строили итальянские мастера по моему слову, уже веяло духом Третьего Рима — не пышностью павшего Второго, а его несгибаемой волей. И в чертах нашего внука, грозного Ивана, я порой узнавала не только русскую удаль, но и византийскую страсть — ту самую, что может и созидать, и испепелять. История вершилась не на страницах хроник, а здесь, в дипломатических грамотах, в шепоте бояр, в звоне колоколов над Успенским собором. Я была свидетелем того, как рождалась держава.